Secret Wood

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Secret Wood » Персональные отыгрыши » dark moon, high tide [XV century]


dark moon, high tide [XV century]

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://sg.uploads.ru/t/KsYmB.jpg

Пламенеет эпоха Тёмного времени, а вместе с ней - сотни костров на просторах Европы. Инквизиция вершит свой суд, без устали сжигая еретиков и ведьм, но на этот раз история, похоже, готовится пойти по другому сценарию.
Франция, женщину доставляют в Руан из-за уличения в колдовстве, на допрос отправляется маститый инквизитор, который задумал отступить от общепринятых суровых правил суда.

в ролях: подсудимая - Ornait Flynn, инквизитор - Mungo Macbeth

+2

2

Шпиль Руанского собора пронзал свинцово-серое небо, безмолвно свидетельствуя о том, что руки церкви способны дотянуться даже архангелов. Но брат Жан-Батист де Ренуар не видел этой мощи, нахмурившись, выглядя от этого мрачнее грозовой тучи, и глядел на то, как во двор собора вкатывается конная упряжь с большой кованой клеткой.
«В таких можно держать диких зверей», – отмечает про себя Ренуар, не вкладывая в это мысленное замечание ровно никакой эмоциональной окраски. Он должен быть спокоен, должен быть предельно непредвзят, как и подобает добропорядочному судье. Но щека его нервно дёрнулась, когда две стены из грязного набожного народа, жаждущего если не хлеба, так хотя бы зрелищ, сомкнулись по обе стороны от клетки, посыпая потенциальную ведьму проклятьями и градом камней, мелких и покрупнее.
– Брат Ренуар? – сзади к нему подошёл послушник, высокий, но худой юноша с слишком тонкими чертами лица для молодого мужчины чертами лица.
«Его бы за это тоже кинули на дыбу, да?», – неприязненно думает Жан-Батист, прежде чем разомкнуть сложенные в рукавах руки и обернуться к послушнику.
– Да, брат Октав? – он окидывает мальчишку безразличным взглядом, стараясь не выдать всё растущее раздражение. Ему не нравился рёв толпы, которую он изволил наблюдать из окна выделенной ему кельи в соборе, но внешне это никак не показывал.
– Там, подсудимая…
– Я уже видел, – тихо пробасил Ренуар, снова отворачиваясь к окну, – я сейчас её встречу. Октав? – повернув голову в сторону уже собравшегося уходить юноши, окликнул его Жан-Батист.
– Да? – мальчик был весь во внимании.
– Кто-нибудь ещё из коллегии знает о прибытии подсудимой?
Парень замялся на пару мгновений, будто чего-то боялся, но красноречивый нетерпеливый взгляд наставника, обращённый на него, подтолкнул его к ответу.
– Нет ещё, только Вы… Но я хотел сразу же отправиться их всех оповестить, – широко распахнув честные – просто образец целомудрия – глаза, оправдывался он, на что Ренуар лишь пренебрежительно махнул рукой, призывая его к молчанию.
– Ты всё правильно сделал, что решил сказать сначала мне. Но я попрошу тебя не открывать им правды, по крайней мере, сразу. Я хочу побеседовать с подсудимой с глазу на глаз, – сказал мужчина, отходя от окна и огибая Октава сбоку, – отправляйся по своим делам, дальше я разберусь со всем сам, спасибо.
– Да, мастер, – юноша явно смутился таким поворотом событий, весьма неожиданным и отступающим от привычных канонов процедуры проведения допроса, но противиться воле старшего не хватило духу.
Брат Ренуар, широким, но неспешным шагом, дабы не привлекать к своей персоне внимания, шёл по коридорам, выбирая кратчайший путь, по которому можно было добраться до соборного двора. Охрана держала беснующуюся толпу на расстоянии пары шагов от клетки, но это не умаляло её кровожадности.
«Как животные», – позволив себе на этот раз брезгливо поморщиться из-под капюшона, подумал Жан-Батист, направляясь к творящемуся бедламу.
– Расступитесь! Брат Ренуар идёт!
– Захлопните свои поганые рты!
То кричала охрана, но люди с наибольшей готовностью выполнили только первый приказ, пропустив мимо ушей второй. Теперь просьбы в том, чтобы приговор ведьме был как можно более мучительный и кровавый, были адресованы не Господу, а его послушному сыну. Послушному ли?
Когда он был уже рядом с клеткой, внутри которой томилась заключённая, Ренуар только и успел, что схватить замахнувшуюся камнем крестьянку за запястье своей большущей веснушчатой лапой, да так, будто грозился тем самым переломить кости.
– Только я и Господь будем решать, что с ней делать, – приблизившись к покрытому гнойниками лицу женщины, прошипел Жан-Батист, после чего отпустил побелевшее запястье и нервозно махнул ладонью, без слов приказывая страже открыть клетку и выволочь подсудимую на свет Божий.
Так они и сделали, поставив огненно-рыжую женщину перед её собеседником на ближайшие, возможно, последние, часы её жизни.
– Ведите её за мной, – кивнул он страже, отправляясь назад в сторону собора, но на этот раз его целью были подземные темницы, а не собственная келья. Ренуар лишь надеялся, что другие члены инквизиторской коллегии так и не прознали о прибытии женщины.

+1

3

…Никто уже и не помнит, откуда в деревне взялась Хромая Аньез. То есть, нет, конечно, если мозгами-то пораскинуть, если вспомнить, когда дочь мельника родила тройню (а было-то это аккурат за три года до того), или вспомнить, когда овдовел кузнец (а было-то это через две зимы и три лета после того, как пришла эта рыжая), то можно насчитать лет десять или одиннадцать. Но одни считать не умеют, другим лень, а у третьих и без того забот хватает. Так что можно считать, что и не помнит никто. Запутанная там была история. Одни говорили, что она – незаконная дочь какого-то высокопоставленного господина, потому что ну не может быть у простой девицы такой осанки и такого взгляда. Другие говорили, что не незаконная, а очень даже законная, только вот согрешила с кем-то, и сплавили ее с глаз долой, позорище эдакое. Еще говорили, что она чужестранка, но уж больно тогда у нее французский хорош. Ну и еще толковали, что она ведьма. Как же без этого! Без роду, без племени, рыжая – огонь, и в знахарстве сведуща. Да так сведуща, что на все остальное быстро глаза закрыли. Даже пару раз от церковников прятали, когда те пару раз деревней проходили, про местный люд разузнавали.
…Никто и не знает, куда пропала из деревни Хромая Аньез. Ну, то есть, как… Знают, конечно, видели. Как не видеть, когда две улицы крест-накрест и все на виду? Видели, как поздним вечером, когда все добрые люди уже по домам сидят, пришли люди к ее порогу. Видели, как открылось окно, и из него прыгнула и помчалась в сторону леса дочка Аньез – такая же рыжая, ее маленькая копия. Видели, как открылась дверь и как женщина ужом проскользнула мимо незваных гостей, как гнались они за ней. Только не в лес она бежала, а через всю деревню, к большой дороге. – может, правда на что надеялась, а может, подальше уводила от другой, лесной тропы. Только далеко ли она, хромая, убежит-то?..
На другой день на Одорика-кузнеца посматривали с опаской. Разговор заводили, да не всякий. Он на прошлой неделе в городе был. Он все к Аньез захаживал, как жену схоронил, да только та гнала его кочергой через всю деревню. Он последнее время все после службы в церкви оставался. Кто уж, если не он? Будто мешала кому Хромая Аньез с дочкой. Ладно бы скотину портила, порчу наводила – так нет же. Полезней иного церковника была. Дурень ты, Одорик, ой дурень!..

…Аньез смотрит прямо перед собой и молчит. Впрочем, ее пока никто ни о чем и не спрашивает. Ее выволокли к дороге, когда она больше не смогла бежать и упала, швырнули в клетку, как пойманного дикого зверя, и куда-то повезли. Похоже, по направлению к городу, в Руан. Клетка хороша: большая, просторная. Сквозь прутья руку просунуть можно, правда, застрять может. Небольших размеров камни пролетают сквозь прутья легко: таким убить не убьешь, если прицельно в голову не швырнуть, но приятного мало.
По лицу ее ничего не разобрать. Она не собирается доставлять удовольствие своим конвоирам мольбами, угрозами, криком или слезами. Молчит она и день, и второй, не просит воды, хотя горло пересохло от жажды. Она не просит – ей и не дают ни воды, ни хлеба, вообще не смотрят в ее сторону, словно везут в Руан пустую клетку. Странно, что у нее до сих пор нет соседок – не поймали? Или ей за какие-то заслуги такая великая честь оказана – одной на центральной площади гореть?
Хорошо, что одной. Хорошо, что Рени сбежала. Ведь сбежала же, ведь удалось же ей? Пусть только живет: она умница, она справится, двенадцать лет – не такой уж плохой возраст. Сама она осталась без матери чуть позже, в четырнадцать. И справилась же. Долгую жизнь на одном месте прожила, а ведь им с матерью приходилось то и дело уходить из едва-едва обжитых домов. Можно ни о чем не жалеть. Вот только Рени…

…Руан. Ей приходилось бывать здесь. Давно, когда у нее еще не было собственного дома. Большой город с высоким шпилем собора. Красивый, наверное, какой-то своей красотой, но слишком тяжелый для нее. Здесь трудно дышать, здесь всюду камень, здесь не слышно, как шелестит листва, а ветер поет совсем иные песни. Здесь темно и тесно, но это уже не важно. Скоро она взовьется в небо и умчится отсюда легким ветром – искать свою Ирен.
Аньез не замечает того, как слезы льются у нее по щекам, когда очередной камень уж слишком больно ударяет в грудь. Не хочется уворачиваться от них и веселить толпу, но приходится, чтобы не быть забитой насмерть. Ей даже удается уходить от большинства ударов, пока они не въезжают на площадь. Тогда град камней становится постоянным, и уже не увидеть, не угадать, откуда ждать следующего. Аньез сидит с открытыми глазами и прямой спиной. Собственное достоинство – все, что у нее осталось, и она не отдаст его раньше, чем жизнь.
Когда клетка открывается, женщине не сразу удается встать. В конце концов рука тюремщика просто вздергивает ее на ноги и толкает вслед за каким-то инквизитором. Брат Ренуар – так, кажется, его назвали? Брат… Ну-ну. Ей трудно идти, ее подгоняют, и Аньез старается не давать им повода для нового тычка в спину. Понемногу стихает гул толпы, и становится легче. Казалось бы, стоит бояться инквизиторских застенков, но уж лучше одно тупое, перекошенное яростью лицо, чем сотня.

+1

4

Чувство справедливости у людей, окружавших Ренуара, было атрофировано, это он понял ясно и чётко в тот момент, когда его показательно били розгами за нежелание согласиться с общим решением комиссии по вопросу одного так называемого «еретика». Юноша был просто вагантом, который сочинял незатейливые стихи и читал их нараспев под брынчание лютни, стоя на главной площади. Его объявили еретиком и приволокли в темницу, где Ренуар с трудом, но, всё же, выяснил, что никаких антиклерикальных речей он не толкал, зато пользовался расположением у одной замужней местной особы. И, вот уж совпадение, заявление о подозрении в приверженности бедного ваганта к касте еретиков высказал именно муж этой самой особы. Жан-Батист быстро сложил в уме все эти факты и не принял вынесенного приговора, основанного на признании юноши, которое, что почти не освещалось в протоколе, было добыто путём пыток. Договориться на словах с ним так и не получилось, Ренуар рычал и плевался едкими высказываниями, подобно рыжей рассвирепевшей химере. Но пара десятков ударов розгами заставили его изменить решение.
На казнь он тогда не пошёл, даже не потому, что перед глазами приплясывали тёмные пятна, мешавшие ориентироваться в окружающем мире, а потому, что он не сможет смотреть на то, как огонь есть то, что ему по праву не должно принадлежать.
Но Бог всё видит. Видит же, да? Брат Ренуар не был в этом так уверен, но своих идей никому не докладывал, даже своему подопечному Октаву, который, Жан-Батист был уверен, молчал, как рыба об лёд, стараясь как можно дольше тянуть время, выгораживая своего наставника. Им обоим потом не поздоровится, Ренуар это хорошо знал, а ещё знал, что весь его род не отличался тем смирением, какое необходимо для исполнения роли послушного и безмолвного раба Божьего. Перед тем, как войти под своды собора, Жан-Батист поднял голову вверх, столкнулся взглядом с безразлично-серым небом и, фыркнув сквозь рыжую бороду что-то на латыни, скрылся в старых каменных стенах, отгораживая себя от дикого, первобытного галдежа крестьян. Пускай остаются там, варятся в своей злости и жажде крови, даже не понимания, что же на самом деле они несут, соря проклятьями.
Гулкие шаги отражались от стен подземелья, где располагались камеры узников и комнаты для допросов и пыток. Но Ренуар не собирался останавливаться в одной из них и, когда череда пахнущих кровью, плесенью и смертью комнат кончилась, стража неуверенно затормозила.
– Господин Ренуар? – тот резко остановился, раздражённо вздохнув и закатив глаза, после чего обернулся, зыркая на стражу из-под густых бровей.
– Был чёткий приказ – вести её за мной. И чего вы её тащите, как мешок с навозом, поставьте её на ноги и дайте идти, – угрожающе пробасил Жан-Батист, возобновляя свой неспешный, но широкий шаг.
Когда они оказались в комнате начальника охраны, которая пустовала, Ренуар приказал посадить женщину на стул и надеть на её руки и ноги тяжёлые кандалы, а сам остался стоять возле стола, напротив неё.
– Оставьте нас, – не глядя на женщину тихо и будто бы устало сипит Жан-Батист. Стража ушла без лишних вопросов, видать, поняла, что инквизитор не в настроении и лучше его лишний раз своим неподчинением не злить. Трусость, Ренуар её презирал, но в данной ситуации она была его союзницей.
– Я не собираюсь тебя пытать, – теперь призрак усталости, до этого едва проглядывающийся во взгляде, был слишком явственным и отчётливым, чтобы остаться незамеченным. Жан-Батист помассировал глаза пальцами и посмотрел на заключённую.
– Кто тебя воспитывал? Ты слишком гордо держишься для крестьянки, – спросил он, склонив голову к плечу, с интересом оглядывая женщину с головы до ног. Ренуар выпрямился, как это делал в детстве, чтобы не схлопотать от воспитателя палкой по сутулой спине, и не до конца зажившие раны дали о себе знать саднящей острой болью. Жан-Батист постарался не скривиться.

+1

5

Иногда ей снились кошмары. Оказалось, звук кандалов, смыкающихся на руках и ногах с жутким сухим щелчком, был в них очень правдоподобен – и откуда только выудило его подсознание? Память рода, не иначе. К сожалению, ее роду есть, что помнить – с тех пор, как начались преследования, не своей смертью погибала если не каждая первая, то каждая вторая. Но ей снилась не собственная смерть, не ее руки одевали в кандалы. Ей снилась Рени, и это было хуже всего.
Меня воспитала моя мать, – простой и честный ответ, только честность тоже бывает разная. Едва ли инквизитора устроит ее вариант. – Она не была ни крестьянкой, ни горожанкой, ни кем угодно их тех, кого вы относите к различным сословиям. Иногда мы по несколько лет жили в одном месте, иногда – путешествовали по Франции. Когда мне было четырнадцать, она погибла. Сгорела на одном из ваших костров, если вам хочется это знать.

Аньез старается быть хладнокровной и сдержанной, такой, какой всегда была ее мать, ну или, по крайней мере, какой она ей запомнилась. Аньез старается не судить одного человека по делам других, пусть даже все они повязаны одной цепью – так учил ее мудрый человек, когда погибла мать. Он говорил, что боги живут не в храмах и даже не у лесных алтарей, а в человеческом сердце, они живут повсюду – и нигде. Он говорил: посмотри, сколько новая религия украла у старой, посмотри, они хотят уничтожить всякую память о нас, чтобы никто не обвинил их во лжи.
Он много говорил, и Аньез, сама того не замечая, запоминала его слова. Но ни воспоминания о холодном спокойствии матери, ни беседы с мудрым стариком, ни прожитые годы не смогли вытравить из нее затаенную злость. Вот и сейчас глаза метнули молнию под конец фразы. Будь ее воля, она бы для них для всех, для тех, кто выносил приговор, для тех, кто подкидывал дровишки, сложила один большой костер на центральной площади Парижа, и гори оно всё…

Пытки отменяются в связи с каким-то церковным праздником? Или бог разрешает пытать людей только по определенным дням? – молчать бы ей, ох, молчать бы. Тяжелые кандалы заставляют сутулить плечи, все тело болит от камней, угодивших в цель, и от голода кружится голова, если повернуться неосторожно. Да и инквизитор не выглядит зверем, он совсем не похож на тех, что пришли за ней несколько дней назад. Вот только внешность обманчива. И ее ждет костер, так или иначе. Почему в последние часы своей жизни она должна унижаться перед кем-то, перед своим палачом? – Не затруднит ли вас в таком случае дать мне пару глотков воды? Мне трудно с вами разговаривать, меня почти не поили в дороге.
Да, она держится гордо, держится прямо, но на это уходит вдвое больше сил, чем если бы она позволила себе слабость, позволила себе мольбы или слезы. Но ее мать точно умирала не так. А ее дочь должна была остаться в живых, должна была успеть уйти. Аньез будет морочить голову инквизитору за них обеих, если потребуется.

+1

6

В ответ на сиплую, что, впрочем, не умоляло её эмоциональности, тираду Ренуар лишь несколько раз покивал, поджав губы, и со стороны сложно было понять это мимическое выражение, как и то, что оно под собой скрывало: раздражение, злость, сожаление? Вероятно, всё сразу, но Жан-Батист в свою очередь предпочёл не пускаться в разбор собственных чувств, а, всё же, поскорее взяться за разбор дела, пока не пришли те, кто перед рыжей женщиной расшаркиваться уж точно не станет. Вероятно, если Ренуар не успеет всё выяснить и, соответственно, что-то предпринять, расположат их в одной камере друг напротив друга и пытать будут поочерёдно. Ну и заставят же они палача попотеть, если произойдёт что-то подобное. В любой другой ситуации Жан-Батист бы горько усмехнулся, но сейчас он был не в том настроении, да и подсудимая восприняла бы его ухмылки неправильно, а установка с ней хоть какого-то контакта, пока что, для инквизитора была основной задачей.
– Пытки отменяются, потому что я так сказал, – чуть помолчав, ответил, наконец, Ренуар, сложив руки на груди. Голос его не выражал ни прежней тихой злости, какую он обрушил на тупоголовых стражников, ни раздражения, которое было адресовано всё тем же бедолагам, просто исполнявшим приказы. Но наверняка можно было сказать только то, что Жан-Батист, кажется, над чем-то усиленно, до состояния истощения, размышлял, настолько хмурым он был, а взгляд словно и вовсе плутал где-то не здесь.
– Будет тебе вода… – на выдохе сказал он, беря со стола простую глиняную чашку, но перед тем, как отойти от женщины, перед тем, как повернуться к ней спиной, он заглянул ей в глаза: правый глаз Ренуара был значительно темнее и косил на левое плечо подсудимой, словно исподтишка наблюдая за невидимым дьяволёнком, сидевшим на нём.
– Сопротивляться не стоит, как и пытаться убежать, тебя всё равно поймают и в таком случае я тебе не смогу помочь.
«Не считая того, что и мне уж точно никто не поможет», – угрюмо подумал Жан-Батист, неторопливо отходя от женщины, чтобы просунуть в небольшое окошко в двери чашку.
– Налейте чистой воды и принесите мне, – приказал Ренуар после короткого свитка, охрана послушно подскочила, принимая из рук посудину, сам же мужчина обернулся, глядя на заключённую.
Он не хотел узнать её имени, чтобы потом невольно не выдать. Вероятно, оно должно быть на руках у членов комиссии, даже если это было просто каким-нибудь очередным ужасным прозвищем, порождённым фантазией крестьян, подчас достойной восхищения. Но даже если это было так, будет лучше, если каких-то определённых вещей Жан-Батист знать не будет.
– Кто тебя сдал? – задал главный интересовавший его вопрос инквизитор, не отходя далеко от двери, в которую довольно скоро просунулась рука с чашкой, до краёв наполненной водой.
Он подошёл к женщине, всё также неторопливо, будто бы у них не было времени в обрез, и протянул посудину.
«Вино со смирной или уксус с желчью я ей предлагаю?» – вдруг подумал Ренуар, но быстро отмёл в сторону эти философские размышления, если что, подумать на подобные темы он всегда успеет в камере перед вероятной казнью.
Что именно он делал? И, главное, почему? От жажды справедливости, от личной неприязни ко всему аппарату, в который был обречён вступить с детства, потому что так желал для отпрыска-бастарда отец? Сдать в монастырь и покончить с ненужным мальчишкой, который был своевольным настолько, что, возможно, поубивал бы в сознательном возрасте всех законнорожденных наследников ради собственного возвышения. Да ещё и по-дьявольски рыжий, с косоглазием, такого и прислуге показать стыдно, не то что бы даже сватать богатой невесте.
Но всё это казалось настолько мелочным по сравнению с тем, что творилось в темнице, что даже хотелось рассмеяться, подкинуть новую идейку бродячим поэтам-студентам, чтобы потешить народ этой небылицей и, чем чёрт не шутит, поселить в их головах крупицы мысли, а не простейшего инстинкта. Инквизитор ищет правду, вот ведь анекдот, не правда ли?

0


Вы здесь » Secret Wood » Персональные отыгрыши » dark moon, high tide [XV century]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC